Глава 12. Преимущества профессии.

Три своих книги я написал совместно с доктором Полом Брандом, хирургом-миссионером, специалистом по проказе. Его жизнь условно можно было бы разделить на три почти равные этапа: одну треть он прожил в Англии; другую в Индии и, наконец, последнюю — в Соединенных Штатах Америки. Писателей можно сравнить с паразитами — они “питаются” историями из жизни других людей. И я всегда буду благодарен за возможность участвовать в написании мемуаров о не­о­бычной жизни этого человека. Доктору Бранду испо­л­нилось почти восемьдесят лет, когда я помогал ему писать воспоминания. (Эта книга называется “Боль: дар, который никто не хочет”). Я ездил в Индию и в Англию, чтобы встретиться с теми, кто способствовал формированию характера этого человека. “Пожалуй­ста­­, — обратилась од­наж­ды ко мне его дочь, — постарайтесь каким-то образом разобраться в той счастливой сумятице, которую пред­став­­­­­­ля­­ют собой жизнь и мысли моего отца”.

В Индии к нам относились как к членам коро­ле­в­с­ко­го семейства. Когда мы подъезжали к деревне, где прошли детские годы Бранда, целая толпа людей бросилась вниз по склону, чтобы приветствовать нас. Женщины, наря­жен­ные, как тропические птицы, в своих ярких сари, повесили нам на шеи венки из душистых цветов. Нас пове­ли на празд­ничный обед, который был подан на бана­­­новых листьях. После обеда около ста человек собра­­лись в часовне, кото­рую отец Бранда построил своими руками. Около часа они исполняли гимны и цере­мо­ни­альные танцы, приносили добровольные дары.

Еще больше меня поразило, как нас принимали простые лю­ди. В доме человека по имени Намо на стене висела сделанная двадцать лет тому назад фотография доктора Бранда. Под снимком было написано: “Пусть пребыва­ющий в нем Дух живет во мне”. Намо рассказал мне исто­рию своей жиз­­ни, и стало понятно, отчего он вспо­ми­­нает своего врача с такой любовью.

В молодости Намо был вынужден уйти с последнего курса университета — на коже выступили характерные для проказы пятна. Вскоре свело руку в типичном положении “птичьей лапы”. Он стал отверженным. От Намо отказался университет, его отвергла родная деревня и, в конце кон­цов, собственная семья. Намо добрался до располо­женного в Южной Индии лепрозория, где молодой врач проверял на практике какие-то экспериментальные методы хирур­гии. В Индии проказой страдали три миллиона человек. Во всем мире прокаженных насчитывалось двенадцать миллионов. Но Бранд был первым хирургом-ортопедом, который попытался лечить вызванные болезнью увечья хирургическим путем.

Намо вспоминает тот грустный день: “Я был нас­­толь­ко подавлен своим состоянием, что едва мог говорить. Я рас­ска­­зал доктору Бранду, что утратил способность поль­­зо­ваться руками. Они стали бесполезными, их можно было просто отрезать, жестом одной руки он как бы отсек дру­гую. — Я сказал доктору, что он может делать со мной что угодно, если считает, что это даст ему какие-то новые знания”.

К счастью, прогноз Намо оказался ошибочным. Меди­ка­менты задержали развитие болезни. На протя­же­ние пяти лет одна болезненная операция следовала за другой. В результате он вновь смог ходить и поль­зо­вать­ся руками. Пройдя курс физиотерапии, Намо стал работать с другими про­ка­женными. В конце концов, он стал старшим тера­пев­том Всеиндийского института.

В тот же день я познакомился с Саданом, еще одним быв­­шим пациентом Бранда. Этот человек удивительно напо­минал Ганди: очень худой, с лысеющей головой, он, скрес­тив ноги, примостился на краю кровати. Высоким певучим го­лосом Садан поведал мне грустную историю. От него от­казались все: и родные, и близкие, и друзья. Одно­клас­сники смеялись над ним; однажды шофер ав­то­буса в буквальном смыс­­ле ногой вытолкнул его на землю. Нес­­частного отка­зы­вались брать на ра­бо­ту, нес­мот­­ря на спо­соб­нос­ти и хорошее об­­ра­зо­ва­ние. Боль­­­­­­ницы так­же отка­зы­вали ему в госпитализации.

“Я добрался до Вел­ло­ра и провел ночь на веранде до­ма Бранда, потому что мне некуда было идти, — рас­ска­­зывал Садан. — В те годы, де­­сять лет назад, это было неслы­­­­­хан­ным делом — впус­тить прокаженного в дом. Ни­ког­да не за­бу­ду, как доктор Бранд взял в свои руки мои покры­тые язвами, изуродованные болезнью ноги. Я видел много докторов. В основном они предпочитали рассмат­ривать мои руки и ноги с прили­чного рас­сто­я­ния. Доктор Бранд и его жена оказались первыми медика­ми, которые осмели­­лись прикоснуться ко мне. Я никогда не забуду, как потряс­ло меня первое чело­ве­ческое прикосновение”.

Садан рассказал о последовательно применявшихся к нему медицинских процедурах — пересадке сухожилий, иссечении нервов, ампутации пальцев, удалении ката­рак­ты. Все эти операции совершили доктор Бранд и его жена — врач-офтальмолог. Рассказ прокаженного длился полчаса. В сущности, его прошлое было перечнем неимо­верных человеческих страданий. Мы допивали последнюю чашку чая. Нужно было успеть на самолет, вылетавший в Англию. И здесь Садан произнес потрясшие меня слова: “И все же мож­но сказать, я ­счаст­лив, что заболел этой болезнью”.

“Счастлив?” — изум­лен­но переспросил я.

“Да, — отвечал он, — если бы не проказа, я про­­­­­­­­жил бы жизнь обыч­ным челове­ком. У меня была бы обычная семья. Я стремил­­ся бы за­ра­ботать по­бо­ль­ше денег и занять более вы­со­кое по­ло­­­жение в обще­ст­ве. И по­ве­­рь­те, никогда бы не уз­нал таких заме­ча­тель­ных людей, как доктор Пол и доктор Марга­рет. Я ни­ког­да бы не уверовал в Бога, Кото­рый живет в их сердцах”.

В Англии нас ожидал совершенно иной прием. Мы решили посетить в этой стране все места, которые были свя­­­­­заны с прошлым Бранда. Мы побывали в старинном до­ме, куда его родители-миссионеры приезжали в отпуск отдох­­нуть. Мы поднялись на крышу больницы, где он де­жу­рил во время войны в дни воздушных атак, следя, что­бы на крышу не упала зажигательная бомба. Мы по­се­ти­ли Королевское общество хирургов, в котором Бранд про­чел две престижные лекции. Но никто не приветствовал нас цветами, никто не собирался вокруг нас, никто не пел гим­нов и не делился трогательными вос­поминаниями.

Похоже, что в самом начале его медицинской карьеры Бран­да его никто не воспринимал всерьез. Мы ходили по уни­­верситетской больнице, расспрашивая старых работни­­­­­ков. Мы пытались найти какие-то сведения о его быв­ших коллегах. “Кто? Повторите, пожалуйста, его фами­лию” — был типичный ответ на наши вопросы. Наконец, в сум­рач­ном ко­­ридоре мы увидели ряды фотографий. Там были снимки некоторых преподавателей Бранда. Это были знаменитые в свое время врачи, такие же известные, как Кристиан Барнард и Эверетт Куп сегодня.

“Интересно, — подумал я, — а какое будущее ожидало бы Бранда, останься он в Лондоне?” Работая в далекой индийской деревушке, он стал своего рода знаменитостью. Бранд — лауреат премии Альберта Ласкера, ему посвящена глава в большинстве учебников по хирургии конечностей, он получил наивысшую награду Министерства здраво­охранения США. От королевы Англии Бранд получил звание командора ордена Британской империи, его именем названы некоторые медицинские процедуры. Кто знает, какие награды ожидали бы его, останься доктор Бранд рабо­тать в прекрасно оборудованной исследовательской лаборатории. Может быть, Нобелевская премия?

И что тогда? Его портрет пополнил бы ряд пыльных и уже пожелтевших фотографий в темном коридоре, и его имя наряду с другими упоминалось бы в приме­чани­ях учебников по медицине. В области медицины редко кому удается надолго остаться знаменитым. Совре­мен­ные ме­то­ды микрохирургии уже заменили большинство из тех приемов, которые считались последним дости­же­нием в дни молодости Бранда и, напротив, его “само­отверженная” работа хирурга-миссионера в Индии продолжает при­но­сить плоды. Мы видим результат его трудов в той пере­мене, которая произошла в жизни На­мо, Садана и сотен других людей.

Какие-то часы разделяли те встречи, которые состоя­лись в Индии и Англии. Для меня они стали своего рода прит­чей о том, что слава преходяща, постоянны лишь плоды служе­ния людям. Где бы мы ни жили — в Индии, Англии или Кларктоне, штат Джорджия, истинная мера человека определяется не почетными титулами и не уровнем дохода, но тем духовным содержанием, которым он живет и наделяет других.

Глава 13. Наследие "жизнерадостного шутника".

Единственная серьезная попытка сесть на диету у меня всег­да будет ассоциироваться с именем известного писа­те­ля и жур­на­листа Г. Честертона. Но сначала несколь­ко слов о диете. Меня никак не назовешь человеком толстым, но вскоре после соро­ка­лет­него юбилея я заметил, что мой вес увеличился на тринад­цать фунтов. Я твердо решил избавиться от них.

Среди моих друзей, особенно тех, кто действительно стра­­­­­дает от лишнего веса, я не встретил ни малейшего сочувс­т­вия: “Значит, говоришь, на диету? Так ты, собст­венно, чего хочешь — набрать или сбросить вес?” Очень смешно.

Я рад сообщить, что диета помогла. Вернув к нужным про­порциям свою физическую форму, я мог философски осмыслить приобретенные уроки. Во-первых, я вдруг осоз­нал, что уже дол­гое время с высокомерным пред­убеж­дением относился к пол­ным людям. Поскольку мне никогда не приходилось бороться с излишком веса, я не испы­тывал ника­кого сострадания к тем, ко­му выпала эта доля.

Случилось, что в это время я читал Честертона, самые из­вест­­­­ные книги которого были написаны в первых деся­тилетиях на­шего века. Я много думал о нем. Насколько я знаю, этот выда­ющийся англичанин никогда не пытался избавиться от лишних килог­рам­мов. В результате его вес сос­та­­в­­лял почти триста фун­тов. По причине тучности и плохого здоровья Честертон был осво­бож­ден от военной службы. Как-то однажды ему пришлось столкнуться с одной патрио­тически наст­роенной дамой. “По­че­му вы не воюете, по­че­му вы не на фронте?,” — требовательно спроси­ла она, встре­тив­шись с Честертоном на одной из лондон­­­ских улиц. На это он холодно ответил: “Уважаемая, по-мое­му, вполне достаточно отойти чуть-чу­ть назад и пос­мотреть на меня”.

Весьма приметная фигура Честертона сделала его из­люб­­лен­­ной мишенью для лондонских карикатуристов. Уме­лому шаржисту достаточно было сделать несколько штри­хов, чтобы все поняли, кто же изображен на рисунке. Со стороны Честертон выглядел, как огромная заглавная бук­ва Р. Помимо необычайной тучности репутацию Чес­тер­­тона дополнял целый ряд неожи­дан­­ных и эксцент­­ричных черт характера. Этот человек в точно­с­­­ти соот­вет­ст­­­­во­­вал сло­­жив­шемуся стереотипу неряшливого, рассеянно­го уче­ного. Вот, например, что пишет биограф Честер­то­на о его публичном диспуте с Джорджем Бернардом Шоу:

“В ходе их продолжительных дебатов Честертон так и не овладел искусством гладкой отточенной речи, которое отличало Б. Шоу. Обычно он появлялся с опозданием, говорил что-то по поводу собственных размеров (в 1911 году его вес составлял 270 фунтов). Карманы его были на­би­ты неб­режно написанными на измятых клочках бумаги запис­ками. Он постоянно доставал эти клочки, всмат­ри­ваясь в свои записи близорукими глазами. При этом Чес­тер­тон нак­­ло­нял голову, чтобы рассмотреть написанное, говорил весь­ма невня­­т­­но своим высоким голосом, а пенсне его пос­­­тоянно спадало. Он посмеивался, довольный собст­венным остроу­ми­ем. Шоу же, напротив, был пунктуален и педантичен — высокий, худой, щеголеватый, с характерно ирландским глубоким голосом и пластичными жестами опытного актера”.

“Как нам не хватает Честертона сегодня,” — думал я. Нес­мот­­ря на все свои чудачества и странности, этот человек мог защищать хрис­ти­анскую веру с непрев­зойденным остро­уми­ем, добродушием и огромной силой своего могучего интеллекта. С рвением смелого рыцаря, защищающего пос­ледний бастион, Честертон был готов сра­зиться лично или через печатное слово с Шоу, Гербертом Уэл­лсом, Зигмун­дом Фрейдом — любым, осмели­вшимся истолко­вы­­вать мир вне Бога и Бого­воп­ло­щения. (Представьте себе эпо­ху, когда диспуты по вопросам веры могли собирать полные за­­лы!)

В то время трезвомыслящие модернисты стремились вы­ра­ботать новую общую теорию, которая могла бы объяс­­нить прошлое и дать надежду на будущее. Рас­­смат­ри­вая историю через призму классовой борьбы, Шоу пред­ла­гал в качестве панацеи соци­алистический утопизм. Уэллс интер­­­­претировал прош­лое как форму эво­лю­­цион­ного раз­­ви­тия, устремленного к про­грессу и просве­­щению (значи­тельная часть наше­го века ушла на то, чтобы оп­ро­­­­­верг­нуть эту тео­рию). Фрейд полагал, что будущее чело­ве­чества лежит в осво­­бож­дении лич­ности от уз угне­тенности под­со­з­­на­­тельным.

Как ни странно, все трое сто­­­рон­ников “ново­го и про­­­г­рес­си­в­­­­­­­­но­го” под­­хода объясняли свои взгляды весьма напря­женно и су­рово. Сдви­нув брови, с горящим взором они изла­гали свои опти­­­мис­­ти­ческие версии буду­щего. Честер­тон же — с веселым бле­с­­к­ом в глазах, всегда готовый посме­яться над собственной шуткой — жиз­не­­радостно за­щи­щал такие “реакционные” концепции, как перво­родный грех и последний суд. Обычно во время публичных диспутов его обаяние обеспечивало ему сим­па­тии присут­ст­ву­ющих. Затем, после состоявшейся беседы, Честер­тон праздновал победу, пригла­сив прис­миревшего оппонента в ближай­шую пив­ную. Честертон как бы инс­тинк­тивно чувствовал, что суро­­­во­­му про­року очень трудно донести свои слова до общества, в ко­­тором так популярно было интеллигентское презрение к религии. Имен­но поэтому он предпочитал об­лик веселого шутника.

Мы отчаянно нуждаемся в новом Честертоне. За про­ше­дшие­ десятилетия современная культура и христианская вера еще боль­ше отдалились друг от друга. Как нам не хва­тает его острого ума, раскованности и, главным образом, его щедро­го и радостного доб­­ро­­душия. В таком поляри­зо­ванном обще­стве, как наше, людей как бы разделяет огром­ная пропасть, через которую они пытаются докри­чать­ся друг до друга. Честертон действовал по-другому: он проби­­рал­­ся к середине качающего­ся над этой про­пас­тью мостика и вызывал на бой любого, кто готов с ним сра­­зиться. Окру­­­­жа­ющая же публика с восхищением наблюдала за этой дуэлью.

По утверждению самого Честертона, он не доверял “стро­гим, холодным и худым людям”. Может быть, именно поэтому во время своей диеты я постоянно думал о весе­лом толстяке, защищавшем веру. Сейчас роли пере­мени­лись. В церкви преоб­ла­дают суровые серьезные люди. Богословы с постными лицами читают лекции об “импе­ра­тивах веры”. Религиозные фундамен­та­листы предосте­регают о катаст­ро­фе, которую несут с собой абор­­­ты и эвта­назия. Религиозные левые предрекают ядерную и эколо­гическую катастрофы. Руководители христианских фон­дов помощи (среди которых, как ни странно, удивительно много людей с излишним весом) мрачно вещают об опас­ностях все­мир­­ного голода и пере­населенности.

Я же, закрывшись от всего мира в бастионе своего под­вала, продолжаю сидеть на диете, чтобы избавиться от лишних тринад­цати фунтов. Тринадцати! Честертон набирал этот вес за одним ужином. Параллельно заглядываю в Шекспира и размышляю над словами из “Юлия Цезаря”:

“Хочу я видеть в свите только тучных,

Прилизанных и крепко спящих ночью.

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.

Он много думает, такой опасен”.

Поймите меня, пожалуйста, правильно. Я знаю, что об­жо­р­­ст­во когда-то считалось одним из семи смертных грехов. Соз­наю­­­, что переедание сопоставимо с курением и пьянством по ­сво­­­­­ей опа­с­­ности для здоровья. Меня, однако, беспокоит, не вос­­­­­при­­­­ня­ли ли мы, сами того не заметив, об­раз “строгого, хо­лод­ного, ху­­­­­­дого” человека в качестве хрис­­­­­­­­­­­­­тианского образца для подражания?

Иногда мне хочется, чтобы в Библии побольше гово­ри­лось о внешнем виде ее персонажей. Я представляю апостола Павла худым (слишком долго ему пришлось нахо­диться на скудном тюремном пайке) и несколько холодным человеком. А что нам известно об Иеремии? Мож­но ли по­ве­рить, что человек, кото­рый совершенно не мог управ­лять чувствами, способен был удерживать свой ап­петит? А царь Соломон, чей стол ломился от заморских яств? Мне кажется, что в Библии мы находим такое же разнообразие харак­те­ров с соответствующими особен­ностями внешнего об­лика, кото­рое можно увидеть в любой толпе наших совре­менников.

Я не сожалею, что решил прибегнуть к диете, чтобы сбросить вес. Однако я понял (благодаря прежде всего Г. Честертону), что следить за своим весом — не главное в нашей жизни. Я вдруг осоз­нал, насколько легко можно стать одним из тех мрачных людей со сжатыми губами, кото­рые полагают, что духовность — это прежде всего само­­огра­ничение, соче­тание аскетизма и трез­­­­во­мыслия. “Отчаяние вызывает не утомленность от страда­ния, но утом­ленность радостью,” — однажды сказал Честертон. При всей его эксцен­т­рич­ности, радость никогда не утом­ля­ла ан­­глий­ского писателя.

Моя диета достигла цели, и теперь меня тревожит лишь один вопрос: “А можно ли быть мягким, душевным и в тоже вре­­мя худым человеком?”

Глава 14. Эта странная добрая самаритянка.

Перед вами кряжистый, с воспаленными глазами ста­рик в рваном кургузом пиджаке, какие обычно носят старше­классники. От него разит алкоголем. Запле­таю­щим­ся языком он просит денег на билет. Он рассказывает какую-то совер­ше­н­но неправ­доподобную историю. Житей­ская мудрость, естественно, подсказывает, куда скорее всего пойдут выпро­шенные стариком деньги. Мо­жет быть, лучше предложить накормить его или отвести в приют для бездомных? Но нет. Вы просто качаете головой, поглубже засовываете руки в карманы и, не ос­та­­н­а­в­ли­ваясь, проходите мимо.

Такие люди в центре города встречаются довольно часто. На душе остается неприятный осадок. Мать Тереза, Джон Уэсли или Дуайт Моуди никогда не прошли бы мимо. Они бы чем-то помогли старику, даже если бы для этого пришлось организовать специальную миссию помощи таким, как он. “За их вызывающим отвращение обликом скрывается лик Иисуса,” — так од­наж­ды сказала мать Тереза о нищих Калькутты. Сказано очень точно.

К концу дня здравый смысл ловко подавляет все остат­ки чувства вины. В конце концов, вы заняты важным де­лом. Да и невозможно удовлетворить все человеческие нужды. Есть люди, которые специально занимаются проб­лемами уличных нищих; скорее всего вы пожерт­вуете деньги для их орга­низации.

Но при всем этом остаются безответными вопросы. Что произошло бы, насколько изменилась бы об­с­та­новка вокруг нас, если бы христиане буквально восприняли недвусмысленные повеления Иисуса и поступали соответ­ственно? Как бы выглядел добрый самаритянин в большом городе Америки?”

По всей видимости, он напоминал бы Луизу Адамсон, о которой вам рассказал знакомый в Атланте. Она миссионерка, но менее всего похожа на тех, которых вам уже доводилось видеть. Она больше похожа на доброго самарянина. И вы дого­вариваетесь о встрече. Вы встре­чаетесь в невзрачном кабинете старой пресви­те­ри­анской церкви, приютившейся в тени заброшенного и обреченного на снос стадиона.

Кабинет обставлен казенной, самой дешевой мебелью. От ковра основательно попахивает. Луизе на вид около шести­десяти. У нее большой нос, крупные, крепкие зубы, рябое лицо и седые волосы. Одета Луиза в простое розовое платье, сшитое, скорее всего, в предыдущем десятилетии. Она говорит срывающимся голосом, возникает ощущение, будто она вот-вот заплачет. (Возможно, это верное ощу­ение. Позже вы начинаете считать, сколько раз она дейс­тви­тельно заплакала, и вскоре останавливаетесь на цифре тринадцать.)

Времени на все эти наблюдения у вас предостаточно, поскольку она говорит, не останавливаясь. Сорок пять минут тому назад вы задали ей самый простой вопрос, она все еще отвечает на него. Слушать Луизу все равно, что крутить ручку настройки радиоприемника. Такое впечатление, что вы все время переходите от одной радио­с­танции к другой, слушая обрывки интервью на вечные темы. Разница состоит в том, что ручка настройки в руках не у вас, а у Луизы.

“Луиза, расскажите немного о себе,”–вот ваша просьба сорокапятиминутной давности. Она начала с рождения, вспоминая свою жизнь в довольно необычных стиле и ритме, характерных для повествовательной манеры еврейского пророка древности. “Подобно Гедеону, самому малому из дома Манассиина, я была призвана от кукурузного поля, от хлопковой плантации….” Хлопковая плантация эта находилась на севере Джорджии. Там и выросла Луиза. Несколько раз она переходит на другие сюжеты, но потом вновь возвращается к теме слабого здоровья в детские годы.

“Мне еще не исполнилось и шести, когда я три раза пере­болела двусторонним воспалением легких. Очень часто к нам приходила чета чернокожих, чтобы посидеть со мной и дать возможность передохнуть моим родителям. В нашей семье не было расовых предрассудков, даже намеков. Однажды ночью одно мое легкое сложилось, глаза закатились, и никто не ожидал, что я доживу до утра. Сосед предложил выкопать для меня могилу. Но — о, чудо! — я проснулась глухой ночью, начала дышать и попросила капусты и кукурузного хлеба. Я до сих пор помню, что сказала мама. Она сказала: “Луиза, теперь ты не принадлежишь себе. Бог спас тебя для какой-то цели. Найди ее”.

Она заплакала. Воспоминания привели Луизу в глубокое волнение: “О, пути Господни так прекрасны, неисповедимы, так непостижимы”.

Вы делаете паузу, чтобы задать следующий вопрос: “Именно тогда вы решили, что призваны служить Богу?” И тут же вы узнаете о нестандартном подходе Луизы к применению Библии: “Вы знаете, что говорится в 40-й главе Исаии? “Надейся на Господа”. Эти слова стали девизом всей моей жизни. Я хочу надеяться на Господа, хочу служить Ему каждый день”. Затем Луиза пропускает в своем рассказе двадцать лет жизни и переходит к студенческим годам в Атланте.

В 40-е годы Луиза днем работала, а по вечерам три раза в неделю брала уроки в колледже. При этом она еще стала безвозмездно помогать в миссии, действовавшей в трущобах Атланты. Это были населенные чернокожими районы, носившие очень необычные названия, например, “Капустный городок”. “Я вела библейские занятия для детей–продолжает свой рассказ Луиза.- Большинство домов там были построены на сваях. Когда шел дождь, мы сметали в сторону обрыз­ган­ные кукурузные початки и забирались под дом, чтобы там продолжать занятие. Именно в это время Бог открыл мне ве­ли­кий замысел о роли миссии–служить горес­тям, печали и нужде. Но я осознавала, что мне не хватает образования. Вот почему, закончив колледж, я сразу же поступила в семинарию Южного Союза баптистов”.

Вы, наверное, понимаете, что Луиза сохраняет все старые бумаги. И действительно, она роется под столом и извлекает огромный картонный ящик с пожелтевшими газетами. Она отметила статьи, в которых образно описывались трущобы тех послевоенных лет. Луиза вслух зачитывает отрывки из этих статей: “Вот, послушайте. Три девочки. Возраст семь, девять и одиннадцать лет. Мать, проститутка, бесцеремонно привязывает их к кровати, чтобы мужчины могли развле­каться с ними. Можете себе такое представить? В те дни это были районы нескончаемого страдания. Весь остальной мир цинично делал вид, что этих районов не существует вообще. Эти части большого города были подобны тринадцатому, заблудшему колену Израиля. Это был самый обширный район трущоб к югу от Чикаго”.

У Луизы есть подробное описание социальных перемен в городе. Но это описание разительно отличается от того, что вы могли бы прочесть в учебниках по социологии. Вот, например, один отрывок: “В 1950-е годы трущобы стали нас­ту­пать на те районы города, где были расположены основные церкви. Бог взывал к нам: “Не бегите! Стойте! Я веду массы к вам”. Я однажды слышала, как чернокожий пастор упоминал о словах, которые Бог сказал Моисею на берегу Красного моря: “Стой здесь — не бойся”. Именно это возвещает сегод­ня Бог Церкви — стоять здесь”.

Но мы не устояли, и большинство из нас бежали. Поэтому во время бунтов 60-х годов восставшие стали сжи­гать эти города. Бог пожелал, чтобы Его народ снял расовые преграды, преодолел различия, распахнул двери. И если бы мы не сделали этого, за нас бы это сделали другие.

Потом, в 70-х годах, Бог сказал: “Церковь не выпол­нила того, что должна была сделать в пятидесятых и шестидесятых годах, поэтому Я направлю Духа Своего Моим путем”. Именно тогда началось движение Иисуса среди молодежи, и Дух Божий утверждал новые движения. Бог настолько далеко ушел от нас вперед, что многим никогда не догнать Его”.

Эти десятилетия Луиза всеми силами старалась не отстать от Него. Во время учебы в семинарии она вышла замуж. Ее муж стал пастором большой церкви в центре Атланты, в районе, который, как говорят в этом городе, “пере­живает перемены”. Вся община состояла из белых. Пере­мены в округе происходили очень быстро, и боль­шин­ству членов церкви это не нравилось. В общине произошел раскол по вопросу о расовой интеграции. Наконец вопрос о приеме черных в члены церкви был поставлен на собрание всей общины.

Луиза хорошо запомнила это собрание: “Я гордилась мужем и его позицией. Церковь была переполнена. Консерваторы завербовали в свои ряды десятки номинальных членов церкви, которые не бывали на собраниях годами. Мы провели тайное голосование. Большинством в тридцать девять голосов было принято решение не принимать черных в общину. Мой муж оставил пасторское служение, и мы потеряли весь доход, дом, полагавшийся нам как семье пастора, одним словом, все. И, знаете, мне кажется, что в тот день Бог оставил эту церковь. С того дня она начала умирать. Мрачные это были дни, когда казалось, что Бог покинул наш город”.

Спустя четыре года муж Лу­­и­­зы умер. Оставшись в том же районе, она жила на скром­ную зарплату, которая поступала от Совета по делам внутренних миссий Южного союза бап­тис­тов. В 1970-х она в основном работала с детьми. За неделю ее библейские классы посещало 1500 детей. Знакомясь с детьми, Луиза узнавала их нужды. Вскоре она уже распределяла еду и одежду, появлялась в роли свиде­тельницы на суде по делам несовершеннолетних, посе­щала больницы и тюрьмы. Сталки­ваясь со случаями жестокого обращения с детьми, Луиза шла к родителям и просила их разрешить детям переехать жить к ней. Она стала своего рода мамой для четырнадцати детей. “Поду­майте о мудрости Божией! Он знал, что делал, не дав мне собственных детей. Были бы у меня дети, у меня не было бы времени заниматься этими чудесными крошками.

Я никогда и не думала организовывать “офици­альное” служение. Господи! Бог просто приводил этих чудес­ных лю­дей в мою жизнь. Баптистская церковь разрешила мне исполь­зовать их помещения по выходным дням при условии, что чер­нокожие не будут приходить по воскресеньям. Однаж­ды я привела маленькую чернокожую девочку, которая только что уверовала в Иисуса. Она спросила пастора, можно ли ей при­нять крещение, и всю общину просто охватила паника. Спустя два месяца эта община переехала в Стоун-Маунтин, что в двадцати милях к востоку от Атланты.

Между тем, по каким-то причинам баптисты продол­жали поддерживать меня. Кроме того, вскоре пресвите­рианская церковь предложила мне использо­ваться их помещения. Мне дали ключи и сказали: “Луиза, вы можете приводить в нашу церковь кого только поже­лаете — черных, желтых, прос­титуток, алкоголиков, кого угодно. Разве не чудесно, как Бог открывает двери? Вы помните псалом о страшном рве и тинистом болоте? Всевышний и сейчас спасает людей из этого рва, и очень плохо, что есть церкви, которые предпочитают оставаться в стороне и не знаться с этими людьми””.

Все это время Луиза должна была предъявлять отчеты в Совет по делам внутренних миссий. Ее метод служения не вписывался ни в одну из схем, разработанных чинов­никами миссии. Она нашла свой подход, так называемый метод “Иерихонской дороги”. Служение Луизы вполне соответ­ст­вовало самоотверженной деятельности доброго самаритянина, который помог человеку, оставленному умирать на дороге, ведущей в Иерихон. “У меня не было ни совета директоров, ни комитетов — ничего подобного. Вначале я трудилась в не­по­с­ре­д­ственном сотрудничестве с местными церквами, но все они постепенно переехали из этого района. Я просто работа­ла в одиночку. Люди давали мне еду и одежду, а я расп­ре­деляла нуждающимся это добро”.

В голосе Луизы появляются нотки раздражения, когда речь заходит об организации и планировании. “Как можно что-то планировать в служении “Иерихонской дороги”? Вы просто идете по дороге и ищете несчастных и нуждаю­щихся. Может случиться, что придется идти до самого рассвета… Невоз­можно планировать человеческие беды. Они обрушиваются без предупреждения, как смерч. А пос­коль­ку я занимаюсь этим уже столько времени, многие из этих людей часто обращаются ко мне прежде, чем поз­во­нить в полицию или пожарникам. Вам не кажется, что мы очень уж усложнили миссионерскую работу? Нужно просто жить для Бога и любить тех, кто вас окружает. Сам Гос­подь определяет, как пройдет мой день. И в конце каждого дня мне хочется упасть на колени и воспеть Ему хвалу”.

Пресвитерианская церковь, в конце концов, тоже зак­рылась после того, как численность ее общины сокра­ти­ла­сь до нескольких десятков человек. Руководство обратилось к Луизе с просьбой не покидать их, и пользо­вать­ся церковными помещениями в надежде, что ее присутствие предотвратит акты вандализма. Она фактически переехала жить в здание храма. Там Луиза вела библейские классы, там она учила матерей-одиночек, давала приют бездомным. Некоторое время спустя в этот район переехало несколько молодых христиан с не угасшим чувством веры и совести. Церковь вновь ожила. “Вот видите, — торжествующе говорит Луиза,–Бог не покидал этого места! Он все время пребывал здесь”.

Вы слушаете рассказы Луизы до вечера. Солнце уже опус­ти­лось за деревья, вы тронуты и взволнованы ее испо­ведью и все же не совсем ясно представляете себе, как же Луиза проводит свое время. Что, например, прои­зошло вчера или сегодня? Может быть, она просто просыпается ут­ром, а потом ждет, пока зазвонит телефон? Вы преры­ваете Луизу и задаете ей этот вопрос.

“Утром? Нет, нет, обычно он звонит ночью. Итак, вче­ра.… Ну, да... Вечером мне позвонила одна мать, с которой я работаю. Я сразу же поехала к ней и увидела, что она сидит на полу с израненным лицом. Муж опять ее побил. Рядом на полу стоял большой флакон с лекарством. Эта женщина сказала, что весь день боролась с искушением выпить все содержимое флакона. В соседней комнате , надры­ваясь, кричали дети. Я привезла с собой кое-какие продукты. Мы приготовили поесть, успокоили детей, потом часа два вместе убирали дом. Некоторое время спустя мы уже вместе пели гимны.

Приехав домой, я больше не была в состоянии что- либо делать, на меня навалилась жуткая усталость. Около полуночи снова зазвонил телефон. Три старушки ока­зались на три дня запертыми в квартире без еды. Моей первой реакцией было: “Господи, я устала. Я хочу спать”. Но Иисус сказал, что мы должны любить ближнего как самого себя. А ведь если бы в этой квартире оказалась запертой моя мать, я хотела бы, чтобы кто-то ее накормил немед­ленно. Поэтому я сразу пое­хала за продуктами. Они жили на третьем этаже. Поднимаясь по лестнице с пакетами и преодолевая первые два пролета, я чувство­вала себя смертельно уставшей. Но где-то на уровне второго этажа я ощутила новый прилив сил, будто Сам Бог дал мне энергию. Я вошла и провела три часа с этими чудесными старушками. Мы устроили пир среди ночи. Я вернулась домой такая возбужденная, что долго не могла уснуть”.

А не боится ли она “перегореть” на таком служении? “Да, конечно, я устаю. Когда становится невмоготу, я на недельку уезжаю на одну ферму в северную Джорджию. Но Иисус говорит, что, прежде всего, нужно искать Царства Божьего, и все остальное приложится. И вы знаете, это именно так. Иногда происходит что-то такое, что просто выбивает меня из колеи, просто опускаются руки. В прошлом году мой дом ограбили трижды. Обычно я знаю, кто это делает–подростки, которым нужны деньги на наркотики. В последний раз это были двое мальчишек, которым я много лет пыталась помочь. Конечно же, мне удалось их разыскать. Я сказала им, что не собираюсь заявлять в полицию и спросила, могу ли я помолиться за них. Мальчики были просто потря­сены. Мать одного из них рассказывала мне позже, что сказал ее сын: “Никак не поймешь эту миссис Адамсон. Я граблю ее дом, а она приходит ко мне с кучей еды и с Библией. Ничего не пойму”. Ну, не чудесно ли! Попади он в тюрьму, он вернулся бы оттуда совершенно испорченным, и тогда никакими силами не удалось бы обратить его к Иисусу. А теперь он думает о Господе постоянно”.

Луиза вновь заплакала. Успокоившись, она расска­зывает следующую историю об одном из своих приемных детей. В настоящее время согласно решению суда по делам несовершеннолетних она является официальным опекуном над двенадцатью детьми. И вы слушаете эти истории, пока солнце не уходит за горизонт. На улице зажигаются фонари и уже пора возвращаться домой. Вы прощаетесь с Луизой, она молится, чтобы вы благополучно вернулись домой. И уже на улице вы сталкиваетесь с одним из тех четырнадцати детей, кото­рых воспитала Луиза.

Девушку зовут Файя. Услышав, что вы провели полдня с ее любимой наставницей, она начинает говорить. Взвол­нованно, в точности как сама Луиза. “Какая женщина! Я молюсь каждый день: “Господи! Научи меня быть похожей на Луизу. Научи меня любить людей и не быть такой эгоисткой!” Когда меня забрала к себе Луиза, мне было шесть лет. Я не знала, что такое любовь. В нашей комнате газ и свет были отключены. Отец был в тюрьме. Однажды, чтобы согреть­ся, мы развели костер, и мой младший брат сильно обгорел. Тогда Луиза попросила нашу мать разрешить ей забрать меня к себе. Впервые в жизни рядом со мной был человек, который не боялся прикоснуться ко мне, обнять меня. Луиза говорила, что самое главное в этой жизни состоит в том, что Иисус любит меня. Она же просто, от всей души служит Господу, служит Иисусу. Бывало, Луиза будила меня в три часа ночи и гово­рила: “Вставай, дорогуша, нам нужно ехать”. Добравшись до машины, я тут же ложилась на пол пикапа и досыпала, пока Луиза добиралась до людей, у которых только что сгорело жилье.

У меня есть старшая сестра. Тринадцать лет тому назад она ушла из дома, амбициозно заявив: “В жизни не вернусь в это оставленное Богом проклятое место”. Сестра хотела быть богатой. Она вышла замуж за парня, который, как она думала, сделает ее жизнь счастливой и состоят­ельной. Ничего из этого не вышло. Ее дети живут здесь и полностью зависят от наркотиков. Однако, наверное, самое главное, чему меня научила Луиза–это то, что Бог не оставил это место. Нет, нет. Он здесь”.

_____________

Безусловно, Луиза — странный человек. Ее дом хорошо вписывается в ту обстановку, где она служит. На веранде громоздятся друг на друге старые диваны в ожидании того вре­м­ени, когда их заберут нуждающиеся. Потрепанные автомо­били выстроились перед домом. Скоро их раздадут бедным семьям. Луиза не подходит ни под какую известную вам категорию служителей или социальных работников. У нее нет ни сотрудников, ни разработанных программ. Она не выдает жертвователям квитанций, позволяющих списать сумму пожертвования с подоходного налога (хотя полу­ченные ею квитанции она бережно хранит). Если попросить Луизу представить пятилетний план или хотя бы план на пять дней, она посмотрит на вас непонимающим взглядом. Она говорит, что должна оставаться свободной, чтобы иметь возмож­ность прислушиваться к Духу Божьему. Просто каж­дый­ день с утра Луиза просит Бога открыть новые возможности для служения ему.

А тем временем в университетских кабинетах социо­логи анализируют цикл зависимости подкласса. Урбанисты разра­ба­тывают программы, которые должны способство­вать разрешению проблемы трущоб. Созданные пра­вительством специальные группы исследуют проблемы наркомании и бездомных. Эти программы поглощают миллиарды долларов. Пройдет немало лет, пока они нач­нут приносить какие-то реальные результаты.

Объезжая стадион, вы сворачиваете на дорогу, веду­щую к скоростной трассе. Вы задумываетесь: если бы каж­дый христианин в Атланте откликнулся бы на призывы Евангелия как Луиза, этот город был бы совсем другим. Как жаль, что так мало странных добрых самаритян!

Глава 15. Скорый рецепт доктора Донахью.

Первая передача знаменитого телеведущего Фила Дона­хью, которую мне довелось посмотреть по теле­ви­зо­ру, несом­нен­­но, представляет собой классический образец аме­­ри­канского ток-шоу. Речь в ней шла о так называемых “детях крэка”. Пере­да­ча появилась на свет вслед за сенса­цион­ными статьями в “Нью­-­Йорк поуст” и “Уолл-стрит джорнел,” высветившими еще одну социаль­ную проблему, ужаснувшую американскую обще­ст­­венность.

Первыми обратились к ней репортеры “Нью-Йорк поуст”. Уже около четырех миллионов детей родились от наркоманов, упот­­ребляющих “крэк” — особый силь­нодей­ствующий кокаин. Эти младенцы рож­даются наркоманами. Как пра­вило, они стра­дают серьез­ными физическими и психическими заболе­ва­ни­ями. Неко­торые из них уже пошли в школу, доставляя немало забот учителям, которым нелегко справляться и с “нор­ма­льны­ми” детьми. Рожден­ные от нарко­манов дети не в сос­то­я­нии со­с­­редоточиться, они отличаются повы­шен­ной агрессив­ностью и­ явно зани­женными нра­вственными установками.

Короче говоря, правительство США получило новую, до­вольно многочисленную социальную группу молодых граж­дан, ко­­то­рая еще больше истощит и без того не в дос­та­точ­ной ме­ре обес­­­печенный бюджет на здраво­ох­ра­нение и образование. Судя по всем­ признакам, эти подростки вскоре пополнят ряды моло­дых преступников, а затем и зак­лю­­ченных, прозябающих в тюрь­­­­­мах для взрослых. Журна­листы предсказывают, что “дети крэка” со вре­менем станут самой острой социальной проблемой в США.

Устроителям телепрограммы удалось уговорить двух упот­­реб­ляющих “крэк” матерей прийти в студию. Одна из них­ была афро-американкой, вторая белой. После того, как жур­на­листы “Нью-Йорк поуст” изложили суть проб­ле­мы, Фил Донахью представил этих двух мате­­рей участ­никам ток-шоу. В аудитории явно ощуща­­лось напря­жение. Боль­шую часть из присутствовавших состав­ляли предста­ви­тели среднего класса, в основном, жен­щины. До этого они знали лишь о том, что нар­ко­маны создают огромные проб­­­лемы для нашего общества. Теперь же они получили воз­мож­ность позна­комиться с двумя настоящими нарко­ман­ками.

Похоже, что белая мать “младенца крэка” была под воз­­­дейст­вием наркотика и во время передачи. На вопросы она отве­чала невнятно и не сразу, сидя как-то странно сгор­бив­шись на стуле, отделенном от аудитории защитным темным стек­лом. Аф­­ро­-американка же, напротив, ока­за­лась весьма раз­го­вор­чи­вой. Она была беременна вторым “ребен­ком крэка”. “Я уже два дня, как чистая (имея в виду, что два дня она не упот­реб­ляла “крэк”), — говорит жен­щина. — Ко мне проявили вни­ма­ни­е и ува­же­ние. На два дня меня поселили в гостиницу. Во мне­ ви­дят чело­века, и впер­вые мне захотелось переменить все. Мне захо­­те­лось стать луч­­­ше. Поэтому эти два дня “крэк” мне не нужен”.

Донахью не замедлил прервать ее своим ком­мен­та­ри­ем. “Понимаете, этим женщинам нужно сострадание, — говорит он, про­тянув руку к сидящим на сцене. — Нам нужно отка­заться от мещанской морали. Что хорошего выйдет из того, что этих жен­щин накажут?” Апло­дис­менты.

Затем ведущий повернулся к афро-американке и задал тот самый вопрос, который, без сомнения, занимал всех при­­­су­т­­ствующих. “Объясните мне, пожалуйста, одну вещь. Мы никак не можем этого понять. У вас уже есть один “ребенок крэ­ка,” не­ так ли? И вы видели, с какими физическими забо­ле­­­­­­ва­ниями он родился. Сейчас вы бере­мен­ны опять. По­чему?”

На минутку женщина задумывается. “Ну, я могу толь­ко ска­зать, что непредвиденные случайности быва­ют всег­да,” — гово­рит, наконец, она. И с этими словами ауди­тория потеряла всякое сочувствие к ней. Одни кри­ча­­ли и свистели, другие негодующе качали головами. В зале сидели налого­пла­тельщики. Нет сомне­ния, придет день, когда их попро­сят выплатить дополнитель­­ные десятки мил­лиардов дол­ларов, чтобы оп­ла­тить проб­ле­­мы, соз­данные “детьми крэ­ка”. Да, бывают непред­ви­ден­­ные слу­чай­ности, но не четыре же миллиона!

Тут в беседу вступает еще одна участница прог­рам­мы — со­ци­­­­аль­­ный работник. “Эти женщины могут зарабо­тать себе на наркотики только проституцией. При их сос­тоянии здо­ровья у них обычно отсутствуют месяч­ные, и они уз­на­ют о бере­мен­нос­ти ли­шь на четвертом-пятом ме­сяце, что­­ уже слишком поздно для того, что­бы официально сде­лать аборт”.

Судя по замечаниям и вопросам аудитории, присут­с­т­­вующие уже исчерпали свои запасы сочувствия. “По­че­му я должна платить за их безответственное пове­дение? — спрашивает, дрожа от гнева, одна жен­щи­на. — Раз­ве они не должны отвечать за послед­ствия сво­их действий? А ведь они причиняют вред не только себе. Что будет со всеми эти­ми невинными жертвами — их детьми?”

Тут же прозвучало пред­ло­жение стерилизовать каж­­д­ую жен­­щину, родившую “ребенка крэка”. Донахью немед­ленно под­хва­тил эту мысль: “Тогда давайте ра­зовь­ем эту тему. А как нам быть с матерями-алкого­лич­ками? Как быть с курящими мате­ря­ми? Может быть, нужно отдать соот­­­вет­ствующий приказ поли­ции, разрешив стражам по­ряд­ка своими силами выявлять тех матерей, которые не долж­ны иметь детей?” Такое предложение несколько сму­тило выступавшую женщину, но она по-прежнему про­дол­жала настаи­вать на том, что нужно что-то делать.

Итак, что же необходимо делать? Журналисты счи­тают, что нужна воспитательная работа. К этому пред­ло­же­нию при­­соеди­няется работница социальной службы. Сог­­ла­ша­ется с этим и слово­охотливая нарко­манка. Ее за­тор­­мо­женная подруга просто сонно кивает головой.

Случилось так, что я смотрел программу Донахью у сво­е­го дру­га — врача, работавшего в пункте неотложной по­мощи боль­ницы графства Кук, что в Чикаго. Гости прог­раммы Донахью оживленно обсуждали предло­жение о вос­пи­­­тательной работе. Мой друг неожиданно рас­сме­ял­ся: “Ты знаешь, наркоманы, кото­рые попадают к нам, про­во­дят вос­питательную работу со мной. Им нравится изоб­ра­жать из себя бедных, невежественных жертв траги­чес­ких обсто­я­тельств. Но я обнаружил, что многие из них совсем не­пло­хо разбираются в таблицах состава крови. Они прек­рас­но анализируют лабора­тор­ные данные и могут еще кое-чему научить большинство наших работников”.

Если бы суть вопроса сводилась к недостаточному вос­­пи­танию и образованию, то как мог бы “крэк” обрести такую попу­лярность среди вполне образованных предста­вителей среднего класса? Согласитесь, если бы дело было лишь в воспитании, то участвовавшая в программе До­нахью бере­менная наркоманка, наверное, отказалась бы от своего при­­с­т­растия после рождения пер­вого ребенка или, во всяком случае, впредь пользовалась бы конт­ра­цеп­ти­ва­ми. Более того, если бы дело было лишь в образо­вании, наверное, в Аме­рике уже не было бы ни алкоголиков, ни курильщиков.

Члены известной организации “Анонимные алко­го­лики” очень давно обнаружили, что дорога к излечению требует не прос­то одномоментного решения, основанного на полу­чен­ной ин­фор­мации. По сути дела, речь идет о пол­ной перемене жизни, то есть о вопросе скорее духовном. Каким-то образом “жертвы” болез­нен­ного пристрастия должны вос­ста­­новить в себе чувство собст­­вен­ного досто­ин­ства, вернуть право выбора. Подоб­ное ко­ренное перерождение — не одно­мо­ментный акт. Для это­го потребуются серь­ез­нейшие усилия, мно­го времени, вни­мания и любви.

Интересно отметить, что все встречи членов органи­зации “Ано­нимные алкоголики” начинаются одинаково. Зачиты­вается декла­рация основных принципов, на кото­рых строится орга­ни­за­ция: “Мы не беспомощные, неве­жест­­вен­ные жертвы всепо­дав­ляющей и слепой силы, — гласят эти принципы. — Я чело­­век, и несу нравственную от­ветственность. Выбор, который я де­лаю, влияет не толь­ко на меня, но также на мою семью и окру­жающее общест­во. Мне понадобится помощь — от друзей, близ­­ких, таких же алкоголиков, как я, и от Высшей Силы, но в резуль­та­те я должен вернуть себе способность делать нрав­ст­­­вен­­­ный выбор”.

“Анонимные алкоголики” — организация со своим непов­­­то­римым лицом. Глубоко впечатляет то, как они соеди­няют, казалось бы несовместимые вещи: состра­да­ние и в то же время нравственную ответственность как прин­­­­­ципи­альное требо­ва­ние; принятие помощи от общест­ва, но при этом восста­нов­ление личного достоинства; само­реа­ли­за­цию, проис­текающую из своей зависимости от Высшей Силы”. Очевидно, что эти заповеди созвучны основным прин­­­ципам христианства ведь эта орга­ни­за­ция была основана убеж­денными христианами. Но подоб­ные идеи трудно донести до всего общества, не говоря уже об участ­никах программы Фила Донахью.

Глава 16. Здоровье и религиозность.

Когда доктор Дэвид Ларсон был студентом и учился на психи­атра, преподаватели предупреждали его: “Вы нанесете вред сво­им пациентам, если будете пытаться совмещать свои хрис­ти­­­анские убеждения с работой психиатра. Это невоз­мо­жно с кли­­­­­­ни­ческой точки зрения”. Преподаватели настаивали на том, что религиозные убеж­дения обычно вредно отра­жаются на душев­ном здоровье человека.

Подтверждается ли это мнение результатами иссле­дова­­ний или это один из тех мифов, которые распространены в научных кру­гах? Именно этот вопрос задал себе Ларсон. Любопытство при­вело его к исследованию, продлившемуся пятнадцать лет. Ларсон проводил много времени, просматривая научные жур­налы и многочисленные отчеты, написанные заумным языком “посвя­щен­ных”. Он анализировал “отрицательные криво­ли­ней­­ные сос­­­­тав­­ляю­щие” и прочие данные. Ученый стремился выяснить, как влияют религиозные убеждения на душев­ное и фи­зи­ческое здоровье человека.

Ларсон сразу же заметил, что в большинстве иссле­до­ваний фактор религии игнорируется вообще. Это показалось ему нес­коль­ко странным, поскольку девяносто процентов американцев верят в Бога, сорок процентов еженедельно посе­щают богослу­же­ния, и большинство заявляет, что рели­гия занимает “очень важ­ное место” в их жизни. Может быть, такое упущение отражает атеистическую сущность специалистов? Сог­лас­но данным опросов, меньше половины психиатров и психологов ве­рят в Бога. Как утверж­дается в одном из опросов, сорок про­цен­­­­тов респондентов счи­тают, что принадлежность к той или и­ной религии “как пра­вило, отрицательно сказывается на психи­ческом состояния” человека. И хотя современные иссле­до­вания­ старательно обходят вопросы веры, Ларсону удалось обна­ру­жить несколько опросов, где людям задавались самые простые воп­росы об их религиозных убеждениях. Ученый проана­лизи­ро­­вал результаты, затем расширил область своих исследований на тему­ воздействия христианских убеждений на здоровье. Ларсон при­шел к потрясающим выводам. Вот некоторые результаты:

Люди, регулярно посещающие церковь, живут дольше. Среди верующих не так часто случаются сердечные прис­тупы со смертельным исходом, а также гораздо реже наблю­даются атеросклерозом и наруше­ния, связанные с повы­шенным давлением.

Кроме того, верующие фактически не злоупотреб­ляют алкоголем; еще меньше вероятность развития болез­нен­ного при­страстия к наркотикам. И, наоборот, исследо­вания показывают, что 89 процентов алкоголиков утра­тили интерес к религии в юном возрасте.

Те заключенные, которые обращаются к вере, нахо­дясь в тю­рь­ме, имеют больше шансов (по сравнению с ос­тальны­ми осуж­денными) не оказаться снова за решет­кой.

Посещение церкви благотворно сказывается на семей­ных отношениях и общем благосостоянии семьи. Снижа­ется коли­чество случаев депрессии.

Религиозные убеждения являются своего рода защитой от одной их самых острых проблем общества — разводов. Регуляр­но посещающие церковь люди имеют в два раза больше шансов сохранить свой брак.

Вот причины, по которым защищенность от развода играет особо важную роль:

ü Развод резко повышает опасность прежде­вре­мен­ной смерти от удара, повышенного стресса, рака дыха­те­ль­ных путей и кишечника. Как ни удивительно, разве­денный некурящий че­ло­век подвергается практически той же опас­нос­ти, что и ку­ря­щий семьянин! (Может быть, нужно печатать эти данные на сигаретных пачках вместе с предуп­реждением Ми­нис­терства здравоохранения?)

ü Развод отрицательно сказывается на душевном здо­ровье, особенно мужчин.

ü Развод в четыре раза повышает статис­тику само­убийства у мужчин.

ü Развод оказывает деструктивное воздействие на детей. Численность преступников, выросших в семьях с одним ро­ди­­телем, в два раза превышает число тех, кто воспи­тывался в нормальных семьях. Семья оказывает куда большее воздейст­вие на формирование чело­ве­ческой лич­ности, чем эконо­ми­ческое положение. Намного выше ве­ро­ятность того, что дети раз­­веденных родителей будут плохо успевать в школе, злоупот­реб­лять наркотиками. То же самое относится к актуальной проб­леме всевоз­рас­та­ю­щих самоубийств.

Иными словами, Ларсон обнаружил, что религиозные убеж­дения не только не оказывают негативного воз­действия на здо­ро­вье, но и явно способствуют долголетию и здоровой жиз­­ни. “Это исследование, — подчеркивает ученый, — в сущ­нос­ти, эм­пи­­­­­­рическим путем подтверждает мудрость Книги Притч! Люди, ко­­­­то­рые придерживаются библейских ценностей, физи­чес­ки креп­­че и реже болеют. Факты очевидны: нужно лишь пре­да­ть их глас­ности”. Именно это он и стремится делать как кон­суль­тант На­­­­­­­­цио­­нального института здоровья и один из основателей не­­дав­­но обра­зованного Института Пола Турньера (спонсо­ром кото­­­ро­го выступает Христианское Общество Врачей и Стома­тологов).

Мы познакомились с Дэвидом Ларсоном, когда я работал над книгой совместно с доктором Полом Брандом, прези­дентом Меж­­дународного общества врачей и стома­тологов. Бранд рас­ска­­­­­зывал о недавно проходившей в Ари­зоне конференции, участ­­­­­­ником которой ему довелось быть. Там собрались пре­д­ста­­­­­ви­­тели Министерства здраво­­охра­нения, в том числе центра по сдер­живанию заболеваемости, а также Де­пар­­та­мента пище­вых продуктов и медикаментов. Участники обсуж­дали тенденции здраво­охранения, стре­мясь выявить приоритетные направления в своей работе. Доктор Бранд составил перечень проблем, нап­ря­мую связанных с поведением людей. Туда вошли сердечно-сосу­дистые заболевания и болезни, связанные со стрессами; СПИД, венерические заболевания; эмфизема и рак легких, выз­­­­ван­­ные курением; врожденные заболевания, связанные с употреб­лением алкоголя и наркотиков во время беремен­нос­ти; диабет и другие расстройства, воз­ни­­к­шие вследст­вие нарушения диеты; увечья, полученные в ре­зу­льтате насильственных дейст­вий преступ­ников; дорожно-транс­порт­ные аварии, произо­шед­шие из-за употребления алкоголя. Вывод, к которому пришли специалисты и экс­пер­ты системы здравоох­ранения США, весьма печален: все эти проблемы приобрели в нашей и других развитых странах характер эпидемии.

Бранд подумал тогда, что на подобного рода семинаре в Ин­­дии, где он проработал много лет, обсуждались бы проб­­ле­мы бо­рьбы с малярией, полиомиелитом, дизентерией, ту­бер­куле­зом,­ ти­­фом и проказой. Мужественно одержав победу над всеми эти­ми инфекционными заболеваниями, США теперь поро­дили вместо старых новые проблемы, многие из которых определяются именно неправильным образом жизни людей.

Конференция работников Министерства здраво­охра­не­ния проходила в Скоттдейле, штат Аризона. Западный сосед Ари­зоны — Невада — имеет самые высо­кие показа­те­ли в стране по уров­ню смертности. Северный же сосед Аризоны — штат Юта — ­­­­­­занимает одно из первых мест по продолжительности жиз­ни. Оба этих штата отно­сительно богаты, у граждан дос­та­точно вы­со­­кий уровень образо­ва­ния. И климат в этих штатах весьма схожий. Что же их отли­чает? Прежде всего, образ жизни. Юта — штат мормо­­нов, которые по традиции крайне негативно отно­сятся к алкоголю и табаку. Здесь до­рожат семейны­ми узами. В Юте редки разводы, в то время как в Неваде в два раза выше ко­ли­­чество разводов и гораздо больше упот­реб­ляется алко­голя и табака. Мы уже не говорим о той стрессовой ситуа­ции, которую соз­­дают официально разрешенные там азартные игры.

Доктор Ларсон убеж­ден, что подобные факты не должны оставаться неза­меченными. Они должны решительным образом повлиять на национальную по­ли­­­тику. “Вряд ли можно ожидать, что люди, определяющие поли­тику, будут составлять законы, ко­торые бы отражали биб­лейские ценности, — признает он. — Однако я обнаружил, что есть две те­мы, которые зас­тав­­ляют их реагировать быстро. Первая из этих тем — долго­летие. Вторая — возможность экономии сред­с­тв. Мы определенно знаем, что развод, например, нега­тив­­­но от­ражает­ся на всех тех, кто так или иначе причастен к нему. Мало того, раз­­вод дорого стоит обществу. Разве не должна нацио­­нальная поли­­тика каким-то образом создавать благо­при­ятную ситуацию для стабильной семьи?”

Ларсон отмечает, что ключевым фактором является уровень рели­гиозной посвященности, но никак не фор­маль­ная принад­леж­ность к конкретной деноминации. Все искренне верующие люди отличаются более высоким уров­нем состояния здо­ро­вья, — будь то мормоны, евреи, испове­дую­щие иудаизм, като­ли­­ки или протестанты. Извест­ный психоаналитик Карл Юнг, нап­ример, писал:

“Через мои руки прошли сотни пациентов. В большинстве сво­­ем это были протестанты, несколько евреев и пять-шесть убеж­­­денных католиков. Среди всех пациентов, которых я лечил, не было ни одного, чьи проблемы не упирались бы, в конечном сче­те, в поиски религиозной ориентации в жизни. С достаточ­ной уверен­ностью можно сказать, что все они заболели, когда ут­ра­­­тили то, что дает своим последователям живая религиозная вера всех веков. Исцелились же лишь те, кто вновь обрел рели­гиоз­ное видение мира”.

Согласно Ларсону, трудно предложить лучший рецепт исце­ле­ния, чем те девять слов-понятий, которые начертал апостол Павел в 5-й главе Послания к Галатам: любовь, радость, мир, долго­тер­пение, благость, мило­сердие, вера, кротость, воздержание. “Они не караются законом,” — с улыб­кой замечает апостол. Учи­тывая результаты исследований Ларсона, может быть, есть смысл доба­вить: “Но утверждать их — дело закона”.

Я сомневаюсь, что какие бы то ни было статис­тические дан­­­ные убедят Конгресс США изменить законода­тельство в соот­­ветствии с рекомендациями доктора Ларсона. Похо­же, что мы как нация куда больше заинтересованы в сохра­нении права человека на самоуничтожение. В любом случае эти иссле­дова­ния содержат информацию, которая мо­жет ока­заться полез­ной для Церкви ХХI века.

В не столь уж отдаленном прошлом Церковь и госу­дарст­­во в Америке разделяли во многом общие ценности: свя­тость и дос­тоин­ство человеческой жизни, верность в бра­ке, стабильно­сть се­мь­и, воздержание, умеренность. Со вре­ме­нем госу­дарство и Цер­ковь все более и более отдаля­лись друг от друга. Вполне возможно, что Церкви не удаст­ся остановить эту тенденцию, набирающую силу в секуля­ризованном обществе. Но это не зна­чит обреченно опускать руки. Нам нужно стремиться к исполнени­ю изначаль­ных и неизменных повелений Иисуса: служить бли­ж­ним, быть солью земли, светом миру, городом на вершине горы.

Образно говоря, вряд ли возможно обратить к вере всю “го­­ру,” но пусть это нас не смущает. Нужно поста­рать­ся постро­ить иной град на нашей неспокойной планете. Как убе­ди­тельно пока­зывают исследования, то, что “хорошо” в нравственном смыс­­­­ле для града Божьего, оказы­вается благом и для всех горо­дов мира сего. Перефразируя слова философа Джона Локка, можно сказать, что христианство — бла­го как в нашем мире, так и в мире ином.

Глава 17. Шекспир и политики.

Однажды под Рождество я дал себе обещание про­честь все тридцать восемь пьес Шекспира в течение одно­го года. Но меч­ты оказались далеки от реальности: с тех пор прошло три года, а еще осталось семь пьес. К моему удивлению, я полу­­чил несказанную отраду, воплощая свою задумку. Я всегда с нетер­­­пением ожидал “вечеров Шекспира,” которые я сам себе назначал.

Это было не просто эстетическое наслаждение от встре­чи с ше­­деврами классической литературы. Прочитанное наводило меня на серьезные размышления. В голове неотступно звучали слова из “Короля Лира”: “Лю­бовь остывает, слабеет друж­ба, везде братоубийственная рознь. В городах мятежи, в деревнях раздоры, во дворцах изме­ны, и рушится семейная связь между родителями и деть­ми”. Как поразительно напоминали они комментарий телеведущего к сегод­няш­ним событиям, происходящим в мире! Современному поко­ле­нию эта пьеса Шекспира кажется скучной. Много лет ее ис­­­пол­­няли на театральных подмостках, эксплуатируя версию со счастливым концом. Наконец-то, мы доросли до понимания ее великого трагизма, и ныне “Король Лир” — одна из наиболее адек­ватно оцененных и востребованных пьес Шекспира.

“Что новый день, то вопли новых вдов,

И плач сирот, и тяжкий стон несчастья

Восходят к небу…”.

Что это, “Макбет” или слова Джесси Дже­к­­сона?­ Изображенные Шекспиром картины — преступ­ле­ния, несправедливости, войны, предательство, алчность — это не какие-то особые специфические характеристики Америки 90-х годов. Право же, что бы ни говорили поли­тики, челове­чест­во всегда жило именно так со времен грехопадения.

Однако заметны и большие отличия между миро­воззрением людей эпохи королевы Елизаветы и взгля­дами конца двадцатого века. Слушая ведущих политиков из каких бы то ни было пар­тий, я не могу не отметить: всем им присуще общее убеждение в том, что достаточно под­­­держивать экономику на высоком уров­не, разрешить проблему наркотиков, доста­точ­но нас­­­та­­вить на путь истинный молодежь из бандитских груп­пировок, и в Америку непременно вернется золотой век. Соци­аль­ные проб­лемы (это самый близкий современный синоним слову “зло”) объясняются бедностью и недос­та­точ­ным образованием.

Шекспир не согласился бы с этим. “Равно больны и те, кто го­­лод­ны, и те, кто пухнут от обжорства” — говорит слу­­жа­н­ка нас­­лед­ницы в “Венецианском купце”””. В пьесах Шекспира мы видим явное проявление уважения к досто­инст­ву людей из низ­ших классов. Негодяи у него, как пра­ви­­­ло, люди богатые и власть имущие такие, как Макбет или Ричард III, — люди, получившие все, что достигается обра­зо­­ванием, деньгами и высо­ки­м поло­же­нием. Важно под­черк­нуть, что многие гиганты лите­ра­ту­ры — Шекспир, Толстой, Бальзак, Диккенс — с презрением отме­тали идею о том, что зло происходит от бедности. С их точки зрения зло принимает самые уродливые и чудовищные формы именно среди высших классов.

Лучше всего об этом сказано в “Короле Лире”:

“Сквозь рубища грешок ничтожный виден,

Но бархат мантий прикрывает все.

Позолоти порок — о позолоту

Судья копье сломает…”.

Тяжким и тернистым путем пришел Лир к осознанию этой истины. Изгнанный из собственного замка алчными, небла­го­дарными дочерьми, в ужасную бурю скитался ста­рый король, не имея крова. В конце концов, приют он нашел в пещере отвер­жен­ного. Это открыло Лиру сущность “бого­с­ло­вия пере­ме­ны ро­лей”. Впервые понял он, как тяжко быть бедным и бездомным:

“Бездомные, нагие горемыки,

Где вы сейчас? Чем отразите вы

Удары этой лютой непогоды —

В лохмотьях, с непокрытой головой

И тощим брюхом?

Как я мало думал об этом прежде!

Вот тебе урок.

Богач надменный! Стань на место бедных,

Почувствуй то, что чувствуют они,

И дай им часть от твоего избытка

В знак высшей справедливости небес.”

Республиканцы обвиняют в бедах и злосчастиях обще­с­­тва адми­нистрацию демократов, находящуюся у руля страны. Демок­раты же во всем обвиняют Конгресс, в кото­ром боль­шин­ство составляют республиканцы. Персона­жи Шекспира с такой же легкостью адресуют свои претензии Богу: “Ты, Боже, бросаешь кротких агнцев в волчье чрево? Или Ты спал, когда творилось это?” — восклицает один из них, став сви­­де­телем убийства. “О, Боже, Ты это видишь и долго­тер­пишь?” — в отчаянии вопиет другой.

Но как ни странно, этот вопль боли свидетельствует о вере в Провидение, пронизывающей все творчество Шекс­пира. Бро­сать упреки Богу можно лишь в том случае, если вы верите, что это Он совершил нечто, возмутившее вас. В цикле пьес, центра­ль­ной из которых является “Генрих IV,” со всей очевид­но­стью прослеживается, что история — в представлении Шекс­пи­ра — не просто взлет и падение пра­вителей и народов. Смута и кро­ва­вое противоборство в Англии, по убеждению автора, есть не что иное, как суд Божий. Это грозное предупреждение, ко­­то­­рое вы никогда не услышите по Си-Эн-Эн.

В эпоху Шекспира люди твердо верили в Божест­вен­ное воздаяние. Они верили, что зло будет неизбежно наказано. В “Ричарде III” наемного убийцу страшит данное ему поручение. “Убивать-то не струсил: на то у нас приказ есть; только боязно свою душу погубить — тут никакой приказ не спасет” — вот что вы­зывает в нем страх. В “Генрихе VI” граф Уорик молится: “К Тебе, о Боже, воздеваю руки и сердце возношу…. Лишь Ты сведешь все окончательные счеты. И короли, как голые мла­ден­­цы, предстанут пред Тобой”. Подобное смирен­ное осоз­нание зависимости от Высшего и окончательного Авторитета не поме­шало бы и нашим лидерам.

Сравнивая эпоху королевы Елизаветы с нашим вре­ме­нем, я не мог не подивиться еще одному обстоя­тельс­тву. Сопоставляя персонажи Шекспира с современными поли­ти­ками, невоз­мож­­но не заметить, насколько мы все измель­ча­ли. Бунтовщики бунтуют, потому что не могут сдер­жать­ся. Девочки-подростки бе­ре­менеют, потому что не могут сопро­тивляться своим жела­­ни­­ям. Женщины идут на аборт, пото­му что “у них нет другого выбо­ра”. Да и как иначе, ес­ли мы считаем, что все в нашей жизни оп­ре­­­де­ля­ется лишь нашими генами, семьями и куль­ту­рой. И больше ничем.

Персонажи Шекспира, напротив, потрясают своей мас­ш­таб­ностью. Когда читаешь о людях, обладавших чувством лич­ной ответственности за свою судьбу, это про­из­водит колос­саль­ное впечатление. Они не роботы и не жерт­вы, они — свобод­ные люди, которые делают свой выбор. Одни избирают зло, другие — благородные дела. Великий Шекспир был убеж­ден, что человек должен нести ответст­венность за последствия своих пос­тупков. Леди Макбет считала иначе. “Стакан воды — и дело наше смыто,” — говорит она мужу, омывая обагренные кровью руки. Как же она заблуждалась! Чувство вины прес­ледовало ее по­всюду подобно кошмару. Она умерла, терзаясь соз­нанием своих чудовищных преступлений. Муж оплакивает ее сло­вами, полными отчаяния:

“Что жизнь? — Тень мимолетная, фигляр,

Неистово шумящий на подмостках

И через час забытый всеми; сказка,

В устах глупца, богатая словами

И звоном фраз, но нищая значеньем!”

Неправоту такого суждения Шекспир развенчивает сво­и­ми пьесами. Жизнь человеческая полна смысла и вели­кого досто­инства. Слова ученого викторианской эпохи. А. Бредли можно отнести почти ко всем героям Шекспира: “Ник­то не завер­шает тра­гедию утверждением, будто чело­век — всего лишь маленькое, несчастное, злое существо. Он может быть грешным, он может бы­ть ужасным, но никак не крохотным”.

Глава 18. Почему нас ненавидят мусульмане?

Вот уже более десяти лет американцы наблюдают по телеви­­зору, как толпы возбужденных мусульман сжигают портреты на­ших президентов, требуя “смерти великому дьяволу”. Страны, где бушуют эти митинги протеста, раз­личны — вначале это бы­ли Иран и Ливия, затем Ливан, потом к ним прибавились Ирак и Алжир. Везде, однако, мы видим схожие проявления бунта, него­­дования и ярости. В среде исламских религиозных фана­ти­ков нас искренне презирают. Большинству американцев эти сцены со­­вер­шенно непонятны. Мы считаем себя людьми дру­же­­люб­ными, народом, всегда готовым улыбнуться и протянуть руку помощи. Наши политические лидеры больше напоминают доб­рых дядюшек, чем тиранов. Особенно уязвляет ярлык — “ве­ли­кий дьявол”. С нашей точки зрения, США — христи­ан­ская страна. Уж куда более верующая, чем, скажем, страны Западной Ев­ропы. Мы, по крайней мере, еще ходим в церковь. Как же кто-то может изоб­­­ражать нас язычниками и нечестивцами?

Многие историки считают, что пропасть между двумя крупнейшими мировыми религиями, христианством и исла­мом, будет становиться все шире и шире. За послевоенные деся­ти­ле­тия мы настолько привыкли к противостоянию капита­лизма и коммунизма, что совсем забыли, что до этого западный мир был больше всего озабочен противос­тоянием религий. Нам неп­ре­­менно нужно понять друг друга, иначе нам грозит новый вось­мисотлетний конфликт.

Критикуя Запад, мусульмане прежде всего исполь­зуют слово материализм. Однако мало кого из них не устраивает такой его аспект, как стремление к богатству и комфорту — благо­даря разработкам нефти, страны Пер­сид­ского залива являются богатейшим регионом мира. Но материализм также имеет фило­софское значение, согласно которому чело­ве­чес­кую жизнь сос­тавляет в основном (или единственно лишь) то, что происходит с нами здесь и сейчас. Ярые приверженцы ислама считают, что мы всецело озабочены текущей жизнью, но не грядущей веч­ностью. Принимая решение вторгнуться в Кувейт, Саддам Хуссейн, помимо всего прочего, считал, что Запад , в особен­ности США, не проявят воли и готов­но­сти пожертвовать тыся­чами жизней ради своих моральных ценностей. Война между Ира­ном и Ираком, напротив, уже продемон­стрировала, что сот­ни тысяч правоверных мусуль­ман с радостью погибнут смертью “славных мучеников,” если им пообещать, что они немед­ленно попадут в рай.

В том, что ислам с такой готовностью подхватил слово “муче­­ник,” заключается какая-то ирония истории. Ранние хрис­ти­ане победили Рим по той причине, что они пред­почитали вечное воз­­даяние физическому выживанию. Кровь муче­ников была семенем Церкви. Сейчас “вечное воз­да­яние” — понятие край­не не популярное на Западе. Куда больше людей волнует проб­лема продления физической жизни. Молодых арабов, приез­жающих к нам на обучение, поражает и даже отталкивает то, сколько энер­­гии мы затрачиваем на обеспечение материаль­ной жизни. Выбе­рите время и прос­мо­трите журнальные полки в ближайшем от вас магазине. Посчитайте, сколько из них посвя­ще­ны атлетизму, диете, моде и обнаженным женщинам — всем тем символам значи­мости, которыми мы наделяем мате­риаль­ную жизнь.

Пуританство — еще одно слово, которое мусуль­ман­с­кое общество позаимствовало у христианства. Американс­ким сол­да­­там, размещенным в Саудовской Аравии во время войны в Пер­­­­сидском заливе, впервые за всю современную историю приш­­­лось обходиться без спиртных напитков и журнала “Плей­бой”. Наше руководство должно было счи­таться со строгим исла­м­­с­ким законом, по которому живет эта страна. Мало кто из амери­кан­­­цев осознает, что разли­чие в нравст­венных уста­новках меж­ду ис­ламом и Западом определяется не разницей в культурах, а носит философский характер.

В определении критериев нравственности осново­по­ла­га­ющим принципом для американского общества является воп­рос: “Наносит ли это вред другим людям?” Поэтому порнография законна, если она не свя­за­­­на с откро­вен­ным насилием или вов­ле­­­чением в нее детей. Вы можете напи­ть­­ся до помутне­ния разума, не нарушая при этом закона, правда, если вы не бьете окон в соседском доме и не садитесь за руль, подвергая этим опасности других людей. Демонстрация насилия на экранах телевизоров является законной, потому что все знают, что актеры просто играют эти роли.

Такое мерило нравственности отражает присущий на­шему обществу материализм. В то время как для нас поня­тие “ущерба” определяется его материальным смыслом, для мусуль­манского об­щества его значение носит прежде всего духовный характер. Если исходить из такого, более глубокого смысла, то естественно, что развод или, скажем, порно­графия, или показ насилия нано­сят огромный ущерб. Именно с такой точки зрения мусуль­ман­ское общество рассматривает западную культуру. Именно этим США заслужили репутацию “великого дьявола”.

Материалистический взгляд на мир проявляется и в избран­­­­ных на­шим обществом методах нака­зания. Амери­канцев шоки­руют “зверские жестокости” ислама: например, отсечение головы или руки преступника, публичные телесные наказания и т.д. “Как могут они быть такими жестокими?” — спрашиваем мы себя. Мы считаем себя людьми гуманными, однако спокойно запи­раем подростков в камеры, переполненные закоренелыми прес­туп­ни­ками. Задаем ли мы себе при этом вопрос, что проис­ходит с их душами? “Не бойтесь убивающих тело, бойтесь убива­ю­щих душу,” — предостерегал Иисус Христос. Далее Он гово­рил: “Лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все те­­­ло твое было ввержено в геенну”.

Итальянский писатель Умберто Эко (автор известного рома­на “Имя Розы”) очень интересно описал свою поездку по Амери­ке в книге “Путешествия в гиперреальность” (Travels in Hy­per­reality). Его чрезвычайно поразил материализм, прони­зывающий все наше общество. Он отмечал, что амери­кан­цы наделяют физи­­­­­­чес­кими телами даже свои мифы. Древние греки воспевали своих героев в песнях и стихах, собравшись вокруг костра. Аме­риканцы же могут встре­ти­ть­ся с ними в Диснейленде и по­жать руку одетым в диковинные костюмы персонажам.

Озадачило Умберто Эко и религиозное телевидение: “Если прилежно смотреть утренние телевизионные религиоз­ные про­г­раммы по воскресеньям, то, в конце концов, вы придете к убеж­де­­нию, что Бог представлен лишь неким природным, ося­за­емым образом, обладающим плотью и энергией, и это единст­вен­­ное воз­можное восприятие Бога. А поско­льку ни один про­по­ведник не осмелится представить нам Бога как боро­да­того старичка или в виде робота из Диснейленда, то Все­выш­ний для них — это воп­­ло­­щенная природная сила, радость, исцеле­ние, мо­ло­­дость, здоровье, эко­но­мическое благосостояние”. “Где же myste­rium tremen­dum?” — недоумевает Эко. — “Где же святый, непос­­тижи­мый, запредельный, невыразимый, неопи­суе­мый Бог?”

Из всех основных мировых религий труднее всего мне понять и оценить ислам. Его веро­­­учение ка­жется мне неубедительным, а при­сущая мусуль­ман­ству фанатич­ность ужасает. Тем не менее нас на Западе должны тревожить те вопросы, которые поднимает ислам. Преж­­­де всего, согласно его рели­гиозным представ­лениям, Бог свят, зап­ре­де­лен, непостижим. В мусульманстве весьма сильна тяга к духовно­­­му и вечному измерению жизни. Им недостаточно радо­­ваться жизни, основанной на материальных и преходящих ценностях. Нам, “безбожникам,” есть, чему поучиться.